Серия 4. Классические небеса (ч.2)

нипанятное 4

Однажды молодой и перспективный философ Владимир Ленин в своём труде «Марксизм и эмпириокритицизм» обрушился с не слишком умной критикой на доктрины Маха и Авенариуса. И всё бы ничего – в конце концов, кому на хрен нужны эти Мах с Авенариусом – но попутно он зачем-то набросился на Пуанкаре, при этом ни шиша в математике не смысля…

– Веня, уже не говоря о том, что ты разбираешься в пуанкарах не лучше Ленина – тебе-то откуда знать про работу, которая будет написана только через девять лет?

– А тебе?

– Ладно, уел. Хотя эти анахронизмы порядком ЗАГАДАЛИ.

– Как и эвфемизмы. Однако, оставим это всё на потом. Такой вопрос – мы, собственно, где?

Громыхает гром и воют лайки. На скамейке появляется тёмная фигура. Рядом с ней виден аскетичный абрис бас-балалайки, прислонённой к тёмным доскам спинки.

– Вы на Классических Небесах. Добро пожаловать. Теперь я проведу для вас экскурсию.

Гуго хватает братьев за плечи, и они падают в кротовую нору. Перегар Вениамина и Аркадия отравляет пространственно-временной континуум. Он (то ли перегар, то ли континуум) зеленеет, малиновеет, коричневеет и, наконец, выкидывает троицу напротив весёленьких ворот, выкрашенных золотистой краской.

Над воротами красуется девиз: «Аббаты, марш в рай!»

– Почему мне кажется знако…

– Веня, помолчи.

Ворота внезапно распахиваются, и братья, увлекаемые Гуго, проходят внутрь.

Они оказываются на солнечной лужайке с кустиками, из каждого торчит рояль. За роялями сидят почтенного вида люди и страдают. Неподалёку виднеется живописный холмик.

– Это, если вы не заметили, наши великие виртуозы, – объясняет Дрелингам призрак. – Я раздал им простые задания, но они никак не могут с ними справиться. Вот, например, тот с которого всё и началось. Привет, Антон!

Рубинштейн не реагирует. Вместо этого он кладёт руку на клавиши и нажимает одну. Звучит раскатистое «ква» и отец музыкального образования в России начинает рыдать.

– Что он должен сделать?

– Видите ли, Антон сыграл и написал за свою жизнь огромное количество бесполезных и бессмысленных нот. Ему задано сыграть всего одну, но идеальную. К сожалению, его ощущения настолько огрублены виртуозничеством, что кроме «ква» ничего не выходит. Хотя, признаю, оно стало несколько мелодичнее с годами.

Дрелинги и Гуго идут дальше, минуя Ферруччо Бузони, пытающегося сыграть тишину (а нечего было всех морочить своим «идеальным piano»); Святослава Рихтера, пытающегося сыграть то, что в нотах (там одно «ля» на меццо-форте и пауза, но он всё равно умудряется нести отсебятину); Сергея Рахманинова, пытающегося сыграть ВСЁ (продолжает то, чем в жизни занимался).

Подойдя к холмику, братья замечают высокого согбённого человека с благородным лицом, там сидящего. В руках он держит хорошо темперированный дрын и выглядит при этом самым несчастным из всех присутствующих.

– Ференц Лист! – комментирует Гуго. – Вообще-то я удивился, что он сюда попал. С другой стороны, тут сплошь его ученики или ученики его учеников, так что… Но за былые творческие заслуги я дал ему самое простое задание: надо на трёх клавишах дрына (ля-ре-ля) сыграть великую мелодию. Думал, признаться, что он сразу справится, но, возможно, задание сложнее, чем мне казалось.

Лист пытается воздеть руки к небу, но к его пальцам прилип тяжёлый дрын.

– Нам пора! – говорит призрак и уносит Дрелингов обратно в кротовину.

Компания недолго летит по малиново-зелёному континууму и оказывается в коридоре казённого заведения с стенами, выкрашенными до середины в цвет морской волны, а выше – плохонько побеленными. На единственной двери красуется побитая табличка: «Лебеди займа».

– И опять мне подозрительно, что назва…

– Веня, серьёзно, ща по зубам.

Пройдя за дверь, Вениамин и Аркадий лицезрят типичную университетскую аудиторию. За столами сидят пришибленного вида тихие люди, и только двое на задней парте переругиваются сиплым шёпотом. За кафедрой кто-то строгий в золотом пенсне. Перед ним – мужчина с красивой бородой, глядящий на председателя затравленно.

– Изначально тут находились только те, кто драл почём зря у Вагнера, но при этом поливал его грязью. На первой парте спит Мусоргский. Очкарик, который от него нос воротит – Римский-Корсаков. Экзаменуемый – Пётр Ильич Чайковский, экзаменующий – сам Рихард. Не знаю, кстати, почему он здесь – наверное, из-за той истории в Риге, и это не совсем справедливо. А Ильич, как и остальные, пытается ответить на вопрос – чего оригинального в их лейтмотивной системе по сравнению с вагнеровской.

Гуго вздыхает.

– Потом мне пришлось брать сюда уже всех любителей заимствовать у коллег. Посмотрите на двоих сзади: Рахманинов и Прокофьев.

– Так ведь Рахманинов…

– Был уже, знаю. Но кое-кому удаётся столько накуролесить, что на два круга рая хватает. Знаете, о чём ругаются? Выясняют, кто у кого СМАРКИЗДИЛ.

– А кто прав?

– Да вообще-то оба.

Внезапно Вагнер начинает лупить кулаком по кафедре и орать на ёжащегося Чайковского:

– ТЫ БУДЕШЬ МАТЬ ТВОЮ ИГРАТЬ В МОЁМ ТЕМПЕ?!

– Что это с Рихардом?

– Попал он сюда за ерунду, потому у него привилегии. Одна из них – телик. Насмотрится фильмов и потом цитирует. Вот недавно нашёл себе новый, про дирижёра, то ли «Обовшивленность» называется, то ли «Недержание»…  Ладно, полетели дальше.

С тягостным (похмельным) чувством братья в сопровождении Гуго летят дальше вниз по спирали.

– Ты что, бордель тут себе завёл?

Призрак, приобняв пригорюнившегося Вениамина и осмелевшего Аркадия, смотрит на безвкусную резную дверь, над которой красуется сделанная омерзительной лепниной надпись: «Ради общего блага выбелим стены ГУЛАГа». Потом он снимает капюшон; оказывается, что у него здоровенная лысина.

– Сюда я с вами не пойду, пожалуй, – грустно говорит Гуго и медленно растворяется в воздухе. Последней исчезает лысина.

– Хм… Если уж он сам…

– …сюда не пошёл…

– На помооооощь!!! Памагиииитии!!!

– Памагииитии!!! На помааааааащь!!!

Но вокруг лишь тишина и пустота. Бесстрашным и хладнокровным братьям Дрелингам ничего не остаётся, как дрожащей рукой Аркадия открыть дверь.

***

За дверью обнаруживается богатое казино. Везде полумрак, стоят богатые бархатные столы, над которыми нависают богатые бархатные портьеры. Ножки столов позолочены, стульев – посеребрены, подсвечники из платины. В сумраке мелькают подозрительные тени. Посреди, за самым богатым столом, сидят Гергиев, Мацуев и Башмет. Вокруг них валяются пустые полтарашки из-под окского, в руке у каждого – по полупустой. Мэтры грязно матерятся и кидают друг в друга подсолнечной шелухой.

– Эй, манкурты! – раздаётся призывный шёпот из ближайшего тёмного угла. – Да идите вы сюда быстрей, хватит трястись.

Братья опасливо движутся на голос. Из темноты появляется внезапно трезвое и без признаков безумия лицо деда Чингиза.

– Как?

– Я киргиз.

– Эээ?

– Киргиз. Кочевник.

– ЭЭ?

– Киргиз. Кочивник. КОЧУЮ.

– Э…

– Да наплевать. Главное, я могу заходить в кротовины. Но редко – по своей воле. Я, знаете ли, как пёс, бегущий краем моря. Если я даже догоню море, впрочем, лучше к делу.

– Ты разве не безумен?

– Здесь – почти нет. Снаружи – абсолютно безумен.

– Что это за место?

– О, самое гнусное. Тут самые гнусные постояльцы нашего Гуго, культуртрегеры. Наколько? Ну вот, например, трое пакостников, что сидят по центру, не освободятся, пока один из них не спустит всё состояние. И представьте, они не то, что в поддавки не играют – они ставят по мелочи и чуть что, сразу в драку.

– Может, свалим тогда отсюда?

– О, умник, а я уж думал, ты не спросишь.

Чингиз хватает братьев за что придётся, и они снова оказываются в зелёно-малиновом континууме, от которого даже меня уже подташнивает. Чтобы справиться с дурнотой и скоротать время (как бы парадоксально это ни звучало), Вениамин завязывает беседу:

– Чингиз, слушай. А зачем Гуго убил Виктора Лисинга и Татьяну Красильщикову? Хватит пихаться, Аркадий, КРОКОДИЛА. Мог бы и запомнить имена наших трупов.

– А, эти-то. Да Гуго здесь ни при чём, ему такое не интересно. Мелочь. Мололи какую-то чушь про полифонию стиха, да всё время пытались сбежать. Как только им казалось, что сбежали, начинали плясать под Panjabi MC. А Рихард, как назло… Так-то присматривает за своими, но тут свалил поиграть к культуртрегерам. Подрался, конечно, потому что обставил всю компашку в два счета, они ему даже как кидалы в подмётки не годятся. Присмотр ослабил на минутку. Меж тем, Пётра Ильича бесит ориентализм, ну и всякие прочие завитки вокруг пустоты. Как услышал ситары, так и грянул свой концерт – Рихарда-то нет рядом, разгулялся! Вот и выкинуло тех двоих к чёртовой матери. А кого выкинуло с небес, тот умирает. Какое идиотское проклятье, боже ты мой.

Дождавшись окончания чингизовского рассказа, континуум выкидывает путешественников к первым воротам.

– Как? Опять? Я думал, ты вытащишь нас! Предатель! Памагиии… ай!

– Тихо ты. Я же сказал – таким, как вы, выход отсюда только вперёд ногами. Если не сказал – сейчас говорю! Но проклятие можно разрушить. Надо подсказать Листу отгадку, и небеса рухнут.

– Но у него такое сложное задание!

– Чёрта с два. Их даже две, эти отгадки – вступление к 104-й симфонии Гайдна и вступление к «Летучему Голландцу» одного там любителя в картишки перекинуться. Я бы предпочёл Гайдна, в Голландце, по-моему, всё-таки не всё ладно с копирайтом, да и вообще… Но есть одна опасность. Для старины Ференца 332 ученика, воспитанных за жизнь, не прошли даром. Парень так долго общался с идиотами, что перезабыл половину музыкальной литературы. Для Гуго это особенно раздражающий момент, поэтому он строго следит, чтоб Листу не подсказывали. Я как-то попытался – летел потом до самой Дискордии.

– И каков план?

– Короче, сейчас я ворвусь в ворота и буду орать что есть мочи про 104-ю, а вы – то же самое, но чуть позже. Гуго меня пнёт, а вы успеете добежать.

Аркадий смотрит на Чингиза с тщательно скрываемой нежностью (хотя не исключено, что его просто по-прежнему тошнит с похмелья):

– А ты как же? Снова в Дискордию?

– На свете есть много дорог, стрелки, и прочая пафосная ГУЛЬНЯ. Это ты от меня хотел услышать? Доволен? Молодец. А теперь – рванули. ФЕРЕНЦ! СТО ЧЕТВЁРТАЯ! ГАЙДНА! СТОЧЕТВЁРТАЯ!!! СТОЧЕТВЁРТАЯ! ГАЙДНА-А-А-А-А-А-А!..

***

Солнечное Мантурово. Главная улица, где бегают крепкие упитанные румяные дети, где в красивых канавах лежат крепкие упитанные румяные поросята, где в красивых домах близ окон, украшенных наличниками, сделанными настоящими костромскими мастерами, не теряющими даром время, идущее слишком быстро, сидят крепкие румяные красав…

– Веня, ты задрал уже.

– А быстро Лист сообразил, да? И прям такой встрепенулся почти сразу, и  – Там, Там, Та-Таааа…

– Веня, ну хотя бы не пой.

– А Чингиза жаль, от души его Гуго…

– Отстань.

– А сам-то Гуго – так заполыхал, так заполыхал, как Гайдна услышал, и такой – НЕЕЕ… ай!

– Веня, я по-хорошему…

Вдруг из окна полицейского департамента слышится яростный крик:

– Эй, клоуны! Ну-ка стоять! Чем вы, курвы, меня напоили вчера?

– Веня.

– Да?

– По-моему, пора валить.

– Да.

– НУ ТАК ВАЛИМ К МАХУ ВАЛИМ К МАХУ!

Аркадий хватает Вениамина, кидает его в тачку с брюквой, сам хватается за ручки – и смелые братья гордо удаляются из Мантурово, купаясь в лучах утреннего солнца и собственной славы.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *