Сезон 1, серия 7. Кадиллак Долина

Кадиллак

Аркадий Дрелинг, князь и счетовод, стоит в туалетной комнате трактира перед зеркалом с умывальником и медленно теребит опасной (вот неожиданность) бритвою верхнюю губу. Смысл этого процесса не очень ясен, так как губа уже побрита идеально, более того – на ней выступили капельки крови. Аркадий, напряжённо вглядываясь в зеркало, как будто совсем забыл об окружающем. Явно необдуманным движением он зачерпывает воду из умывальника (от неё идёт пар) и бросает себе в лицо.

– Kurva! – ругается он на неизвестном языке, видимо, вода обожгла истёртую кожу. Он как будто немного приходит в себя, кладёт бритву на край умывальника, отходит за несессером, возвращается, намереваясь упаковать бритву, но тут взгляд его устремляется к зеркалу, и отражение вновь поглощает внимание Аркадия.

Князь медленно склоняется к отражению и останавливается, только когда между его лицом и зеркалом остаётся не более полупяди расстояния. Нашарив рукой бритву, Аркадий подносит её к отражению и начинает скоблить зеркало на уровне верхней губы. Спустя полминуты, он откладывает бритву, зачерпывает воды и бросает в лицо отражению. Мыльная пена заливает экран, и в её потёках проступает надпись «NIPANYATNÆ».

***

Пыщуг, Пыщуг, кровь от крови Святой Руси, прах от праха патриарха Никона, волос от шевелюры Александра Павловича Романова. Ездил ли ты в Пыщуг, о читатель? Ездил, а? Что безмолвствуешь? Не приуныл ли ты? Так ли? За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такой Пыщуг!

Бойкий, живой, солёный городишко – одним словом, Пыщуг! Именно здесь некогда намеревался родиться основатель русского театра Федор Волков, но в последний момент, как ни странно, предпочёл появиться на свет в Костроме, в доме на улице Симановского…

– Веня, во-первых, ничего странного, во-вторых, какой ещё Симановский? Тот, с которым ты вчера бухал и про революцию болтал?

– Нет, его сын…

Братья сидят на лавке и попивают настоящее немецкое светлое нефильтрованное пиво «Pystschug» из оловянных кружек. Ранняя весна 1903 года, серо, промозгло, и было бы пустынно, если б мимо братьев, уныло ухая в большой барабан, не следовала похоронная процессия. Лица у скорбящих довольно занимательного вида, хотя возможно, что это обычный пыщугский вид.

– Какие странные похороны… И какая тоска от этого уха! Я имею в виду звук «ух».  Ах, право, Штаубе бы я заложил душу, чтобы только узнать, кого это хоронят с такими удивительными лицами?

– Лохвицкую Надежду Александровну. Несбывшуюся надежду русского театра. Газеты надо читать, а не пить всё время, театрал хренов. Ладно, давай работать.

Братья вытаскивают из толпы высокого, похожего на патера, пепельного блондина и увлекают его в подворотню. Это безутешный муж Надежды Захарий Заверченко. Аркадий зловеще достаёт из рукава жбан «Путинки». После первой оловянной кружки Захарий рассказывает, рыдая, что Надежда была нежная, и её все нежили. После второй оловянной кружки Захарий повествует, воя, что последняя время Надежда была сама не своя, и видимо это как-то связано с литературными вечерами у купца третьей гильдии Эдмунда Ломакина, прощелыги и сплетника. После третьей оловянной кружки Захарий, захлёбываясь, шепчет, что лицо Надежды после смерти было бледным в синеву, будто всю её кровь высосал упырь. Братья значительно переглядываются правыми глазами, так как после третьей левые ощутимо косят. После четвёртой оловянной кружки Захарий, хихикая, признаётся, что он начинающий писатель в жанре хоррор и пишет рассказ про пыщугский вид. После пятой оловянной кружки Захарий заявляет, что здесь так красиво, я не могу дышать, и Вениамин мастерским апперкотом в подбородок излечивает белую горячку несчастного.  

– Чтоб мне провалиться, если наш упырь – не один из гостей Ломакина!

– Потрясающая догадка, Веня. Как ты только додумался. Ладно, пошли к портному, сегодня вечером выходим в свет.

***

Вечером братья выходят в свет, принарядившись начинающими бытописателями русского народа. В свете довольно тускло, зато братьев сразу принимают, как родных, чему причиной расписная ферязь Аркадия и расшитый охабень Вениамина. Вокруг новых гостей толпится купец Эдмунд Ломакин, заливисто хохоча и давясь свежайшими пыщугскими сплетнями. Ладная девка Евдокия разносит напитки, внимая поэтическим комплиментам. Присутствующие поэты вмеру невзрачны и безжизненны, однако при этом на упыря никто не тянет.

Вдруг с улицы доносится громкое тарахтенье, а потом в зал впрыгивает одутловатый мужчина за сорок, одетый в галифе грязно-белого цвета, косоворотку и жабо. В ту же минуту взоры публики устремляются к нему, и раздаётся восторженное «ах!». Ломакин, пламенно попискивая, подсказывает братьям, что человека в жабо зовут Антон Долин, и он известнейший театральный критик Пыщуга. Долин, тем временем, начинает говорить:

– Дамы и господа, отмечу, что год для пыщугского театра выдался уникальный. При всех предапокалиптических предчувствиях хорошие спектакли выходят один за другим. Им будто тесно в пространстве, где обычно шаром покати. «На пне» Коркова не может разойтись с «Вишнёвым прасадом» Щекова, «Калека» устраивает премьеру в Большом, а «Задко» – в Мариинке…

Аркадий чувствует жесточайшее удушье, хватается за грудь и хрипит: «Яду мне, яду». «Яду? Не надо! Амонтильядо!» – шепчет ему на ухо ласковый женский голос. Губы Аркадия погружаются в пряный напиток, и он приходит в себя. Спасительницей оказывается лукавая Евдокия, вовремя поднёсшая бокал живительного вина.

– Веня, ну-ка иди сюда. Смотри-ка, кто написал некролог с идиотским каламбуром про умершую надежду. Antoine de Ligne. Смекаешь?

– Ага. Кем надо быть вообще, чтобы взять себе в качестве фамилии слово, которое означает «промывание».

– Ты остёр, как никогда. Кол приготовил?

Оказывается, что вместо кола Вениамин приготовил рогатину, а почему, и сам не может сказать. Братья незаметно покидают литературный вечер и устраивают засаду. Когда часа через два из дома Ломакина выходит в одиночестве Долин, Аркадий ловко хватает его и уволакивает в подворотню, а Вениамин закалывает рогатиной. Тело критика разлагается на пену и пепельный дым.

– Тебе не кажется, что всё слишком про…

– …сто заткнись. Завтра уезжаем.

***

Вечером следующего дня Аркадий и Вениамин бодро направляются к вокзалу, попивая настоящее пиво «Pystschug» из деревянных ковшей, как вдруг мимо них проносится самоходный экипаж фирмы «Кадиллак», целиком сделанный из дерева. Вениамин кричит: «Этого не может быть!» Потом он садится на тротуар и хватается за голову. Аркадий даёт ему затрещину, но она не вызывает никакой реакции. Поняв, что дело не похмелье, князь осведомляется у брата о причине отчаяния. Вениамин отвечает, что узрел на водительском сиденье кого-то одутловатого, в жабо, и кажется, косоворотке… В общем, этого самого. Сперва Аркадий обвиняет Вениамина в том, что тот перепутал и сделал рогатину не из осины, а из чего-то другого, но успокаивается по предъявлении осины («Сразу видать, что ветку либерал срезал»). Придя в себя и допив «Pystschug», братья решают проследить за «Кадиллаком» и его владельцем.

 Кадиллак, как и накануне, останавливается около особняка купца Ломакина. Долин покидает экипаж и заходит внутрь, братья следуют за ним. Вчерашний вечер повторяется: мнимый упырь снова приковывает к себе внимание и произносит речи, Аркадий опять чувствует удушье, а Евдокия спасает его бокальчиком Амонтильядо. Правда, на этот раз добрая девушка тайком дарит Аркадию целую бутыль терпкого напитка, которую он немедленно прячет в опустевший после допроса Заверченки рукав.

Вениамин призывает Аркадия отмечать странности, Аркадий отвечает крепким словцом на неизвестном языке. В процессе последующей перебранки братья устанавливают три подозрительных обстоятельства. Во-первых, речи Долина не действуют на Вениамина. Во-вторых, Долин явно заметил своих вчерашних убийц, но шума не поднял, а во взгляде его чувствуется насмешка. В-третьих, критик почти не выпускает из рук кружки, но не хмелеет. Дрелинги решают проверить содержимое загадочной кружки.

Вениамин берёт на себя исполнение отвлекающего манёвра и поражает общество развратным танцем с кочергой. Прежде чем донельзя возмущённое общество выгоняет братьев вон, Аркадий незаметно подбирается к заветной кружке и выясняет, что в неё налита мыльная вода.

– И что это нам даёт, Аркадий? – обиженно потирая ушибленный зад, спрашивает Вениамин.

– Не догадался? Скажешь может ещё, что Тэффи не читал?

– Кого?

– Хотя да, где бы ты нашёл… Ладно. В общем, смотри: пьёт мыльную воду, убивает удушением, живёт в деревянной коробке. Это – банник.

***

– И как же мы его убьём?

– Папа говорил – просто жги их вместе с баней.

– Не помню, чтоб папа Феоктист говорил так.

– Правильно, потому что так говорил папа Сигизмунд. Неважно. Короче, у меня есть план получше.

Аркадий излагает план, по которому Долина вместе с кадиллаком надо поймать в волчью яму и закопать. Вениамин возражает, что это какой-то идиотизм, но получив подзатыльник, начинает думать конструктивнее и предлагает выяснить по следам колёс, куда банник едет после вечеров у Ломакина. Поскольку в Пыщуге всего одна улица и один кадиллак, братья без труда выясняют маршрут экипажа.

На выезде из города перед лесом братья подготавливают свою ловушку: копают яму и прикрывают её вылежником, а сами прячутся неподалёку. После томительных часов ожидания наконец-то слышится знакомое тарахтенье, и кадиллак Долина показывается на улице. Однако, приблизившись, он не падает в яму, а тормозит около самого краешка.  Из экипажа выходит банник и начинает разглагольствовать.

– Вот она, ошеломляюще сильная сцена, в которой обо всем, что происходит в нашей стране, сообщает один лишь плохо сделанный капкан. Вы что ж думали, болваны, я не замечу? И вообще, кем вы себя возомнили, неужто волонтерским отрядом, молча и деловито бросающимся на помощь, альтернативой повсеместному, в буквальном смысле опасному для жизни равнодушию? Да плевал я на то, что новый виток такой социальной активности стал в последние годы реакцией на подавление политических протестов российскими властями. Байстрюки вы, и больше ничего.

Аркадий корчится в приступе, но вдруг краем глаза замечает, что на этот раз удушающее слово критика свалило и Вениамина. Князь впадает в дикую ярость, что придаёт ему сил. Он дотягивается до рукава, отпивает Амонтильядо и бросается на банника. Тот силён и оказывает серьёзное сопротивление, при этом не заканчивая болтовни. Аркадий постепенно слабеет, но вдруг ненадолго освободившаяся его рука нашаривает зепь на ферязи, а в зепи обнаруживается подвязка 56-го размера с монограммой ГШ. Улучив момент, князь засовывает подвязку противнику в рот и, сразу задышав свободнее, заламывает ему руки. Подоспевший Вениамин помогает связать банника и закинуть его в кадиллак. После этого Дрелинги сталкивают экипаж в яму.

– Ишь как вопит.

– Думаю, хочет сказать мне «ради всего святого, Монтрезор». Хрен ему, а не in расе requiescat. Слышь, Антон! Тут так красиво, Антон, и ты сейчас не сможешь дышать.

Раздаётся долгий, полный отчаянья вопль.

– Это как-то совсем жестоко, Аркадий, но в целом ты прав.

Братья закапывают яму.

***

Аркадий Дрелинг, князь и счетовод, стоит в туалетной комнате трактира перед зеркалом с умывальником и медленно теребит опасной бритвою верхнюю губу. Меж тем, губа уже побрита идеально, более того – на ней выступили капельки крови, но это не останавливает бреющегося. Напряжённо вглядываясь в зеркало, Аркадий явно необдуманным движением зачерпывает воду и несёт пригоршню к лицу. Однако, вдруг на середине пути рука его останавливается.

– Это как-то совсем жестоко, Аркадий, – произносит князь шёпотом и начинает хихикать.

– Это как-то совсем жестоко, Аркадий, – повторяет князь в полный голос и заливается смехом. Бритва падает на пол.

– Это как-то совсем жестоко, Аркадий, – захлёбываясь хрипотой, кричит князь, и его смех превращается в гомерический хохот.

Молниеносным ударом кулака разбивает он зеркало вдребезги.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *